mariel_98 (mariel_98) wrote,
mariel_98
mariel_98

Categories:

К. Паустовский Далёкие годы ( Книга о жизни )



Плеврит



Грозы в Городище бывали часто. Они начинались на Ивана Купала и длились

весь июль, обкладывали остров разноцветными громадами туч, блистали и гремели,

сотрясая наш дом, и пугали до обморока тетушку Дозю.

С этими грозами связано воспоминание о моей первой детской любви.

Мне было тогда девять лет.

В день Ивана Купала девушки из Пилипчи приходили нарядной стайкой

к нам  на остров, чтобы пускать по реке венки. Они плели венки

из полевых цветов.

Внутрь каждого венка они вставляли крестовину из щепочек и прилепляли

к ней восковой огарок. В сумерки девушки зажигали огарки и пускали

венки по реке.

Девушки гадали,- чья свеча заплывет дальше, та девушка будет счастливее всех.

Но самыми счастливыми считались те, чей венок попадал в водоворот и медленно

кружился над омутом. Омут был под крутояром. Там всегда стояло затишье,

свечи горели на таких венках очень ярко, и даже с берега было слышно,

как трещат их фитили.



И взрослые, и мы, дети, очень любили эти венки на Ивана Купала.

Один Нечипор пренебрежительно крякал и говорил:

- Глупство! Нема в тех венках ниякой рации!

С девушками приходила Ганна, моя троюродная сестра. Ей было шестнадцать лет.

В рыжеватые пышные косы она вплетала оранжевые и черные ленты. На шее у нее

висело тусклое коралловое монисто. Глаза у Ганны были зеленоватые, блестящие.

Каждый раз, когда Ганна улыбалась, она опускала глаза и подымала их уже

не скоро, будто ей было тяжело их поднять. Со щек ее не сходил горячий румянец.

Я слышал, как мама и тетушка Дозя жалели Ганну за что-то. Мне хотелось

узнать, что они говорят, но они всегда замолкали, как только я подходил.

На Ивана Купала меня отпустили с Ганной на реку к девушкам.

По дороге Ганна спросила:

- Кем же ты будешь, Костик, когда вырастешь большой?

- Моряком,- ответил я.

- Не надо,- сказала Ганна.- Моряки тонут в пучине. Кто-нибудь да проплачет

по тебе ясные свои очи.

Я не обратил внимания на слова Ганны. Я держал ее за горячую смуглую руку

и рассказывал о своей первой поездке к морю.



Ранней весной отец ездил на три дня в командировку в Новороссийск и взял

меня с собой. Море появилось вдали, как синяя стена. Я долго не мог понять,

что это такое. Потом я увидел зеленую бухту, маяк, услышал шум волн у мола,

и море вошло в меня, как входит в память великолепный, но не очень ясный сон.

На рейде стояли черные броненосцы с желтыми трубами - "Двенадцать апостолов"

и "Три святителя". Мы ездили с отцом на эти корабли. Меня поразили загорелые

офицеры в белых кителях с золотыми кортиками, маслянистое тепло машинных

отделений. Но больше всего удивил меня отец. Я таким никогда его не видел.

Он смеялся, шутил, оживленно говорил с офицерами. Мы даже зашли в каюту

к одному корабельному механику. Отец пил с ним "коньяк и курил турецкие

папиросы из розовой бумаги с золотыми арабскими буквами.



Ганна слушала, опустив глаза. Мне стало почему-то жаль ее, и я сказал,

что когда сделаюсь моряком, то непременно возьму ее к себе на корабль.

- Кем же ты меня возьмешь? - спросила Ганна.- Стряпкой? Или прачкой?

- Нет! - ответил я, загорясь мальчишеским воодушевлением.- Ты будешь

моей женой.

Ганна остановилась и строго посмотрела мне в глаза.

- Побожись! - прошептала она.- Поклянись сердцем матери!

- Клянусь! - ответил я, не задумываясь. Ганна улыбнулась, зрачки ее

сделались зелеными, как морская вода, и она крепко поцеловала меня в глаза.

Я почувствовал жар ее рдеющих губ. Всю остальную дорогу до реки мы молчали.



Свеча Ганны погасла первой. Из-за леса графини Браницкой подымалась

дымная туча. Но мы, увлеченные венками, ее не заметили, пока не ударил ветер,

не засвистели, нагибаясь к земле, ракиты и не хлестнула, взорвавшись

ослепительным громом, первая молния.

Девушки с визгом бросились под деревья. Ганна сорвала с плеч платок,

обвязала им меня, схватила за руку, и мы побежали.

Она тащила меня, ливень настигал нас, и я знал, что до дому мы добежать

все равно не успеем.

Ливень догнал нас невдалеке от дедовского шалаша. До шалаша мы добежали

промокшие насквозь. Деда на пасеке не было.



- Мы сидели в шалаше, прижавшись друг к другу. Ганна растирала мои руки.

От нее пахло мокрым ситцем. Она все время испуганно спрашивала:

- Тебе холодно? Ой, заболеешь ты, что я тогда буду делать?

Я дрожал. Мне было действительно очень холодно. В глазах Ганны сменялись

страх, отчаяние, любовь;

Потом она схватилась за горло и закашлялась. Я видел, как билась жилка

на ее нежной и чистой шее. Я обнял Ганну и прижался головой к ее мокрому плечу.

Мне захотелось, чтобы у меня была такая молодая и добрая мама.

- Что ты? - растерянно спрашивала Ганна, не переставая кашлять, и гладила

меня по голове.- Что ты? Ты не бойся... Нас громом не убьет. Я же с тобой.

Не бойся.

Потом она слегка оттолкнула меня, прижала ко рту рукав рубахи, вышитой

красными дубовыми листьями, и рядом с ними по полотну расползлось маленькое

кровавое пятно, похожее на вышитый дубовый листок.



- Не надо мне твоей клятвы! -прошептала Ганна, виновато взглянула на меня

исподлобья и усмехнулась.- Это я пошутила.

Гром гремел уже за краем огромной земли. Ливень прошел. Только шумели

по деревьям частые капли.

Ночью у меня начался жар. Через день приехал из Белой Церкви на велосипеде

молодой доктор Напельбаум осмотрел меня и нашел, что у меня плеврит.

От нас Напельбаум ходил в Пилипчу к Ганне, вернулся и сказал в соседней

комнате моей матери тихим голосом:

- У нее, Мария Григорьевна, скоротечная чахотка.

Она не доживет до весны.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments